i=1471
На главную страницу        >>>
  
Поиск по сайту
 

 

Хай-тек в дождевой луже

Комментарии Версия для печати
- Набоков и хай-тек?.. - недоуменно поведет мышцей мышки прожженный юзер и устало наморщит воспаленные от новых технологий веки. - На каком сайте?
- Nabokov?.. А, это тот старый педофил, что совратил какую-то девочку? - воскликнет целлюлитный янки, давясь гамбургером. - Но эта технология не нова...
- Хай-тек - куул! А такого ди-джея не знаю, йоу! - провещает очередной децл. - А что он сделал для хип-хопа?
И все они будут правы - каждый по-своему... Но не по-моему.

Когда Бог сотворил первого писателя, он и не предполагал, что когда-нибудь это загадочно эволюционирующее существо будет всерьез задаваться вопросом: а не посягает ли он (писатель) на место его (Бога)? А меж тем такое действительно случилось с Львом Толстым, который однажды испугался собственной способности рождать живые миры на бумаге, после чего решил вообще завязать с творчеством. Вряд ли подобный вопрос мучил самого неоднозначного литератора прошлого века, не укладывающегося абсолютно ни в какие рамки (ибо границы писательских рамок чертил он сам), неутомимого истребителя редчайших бабочек и единственного творца, который заслужил право на манию величия - Владимира Владимировича... (не пугайтесь!) Набокова.

"Фабула романа зарождается в дождевой луже..." Это из пояснения ВВ к одному из своих произведений. Каково? Просто, водянисто и гениально.

Сейчас достаточно издать книгу в форме зубной щетки - и весь читающий мир с восторгом обзовет тебя отцом революционных форм в литературе. Когда мне говорят, что вот, мол, Павич - это да! - хай-тек-писатель, я сатанински хохочу им прямо в обезображенное интеллектом лицо. Когда мне пытаются доказать, что Сорокин, клонирующий (и, положим, не без успеха) классиков пера направо и налево, - провозвестник новых технологий в текстовом пространстве, я начинаю материться, как единый клон сорока Сорокиных и миллиона Лимоновых. Ибо в начале был Набоков.

Ибо к тому моменту, когда Павич только учился говорить по-сербски, а Сорокин (кстати, так и не сумевший клонировать Набокова, что вам подтвердит любой набоковед) и прочие пелевины еще даже и не пытались материализоваться, ВВ уже сконструировал роман - шахматную партию, причем партию со смертью ("Защита Лужина"); кинороман, если можно так выразиться, являющийся смешением киношных приемов с литературными ("Камера обскура" и его более поздняя версия "Смех во тьме"); роман - зеркало в зеркале, содержащий внутри еще один роман, - о Чернышевском, пишущем роман ("Дар"); бесконечный рассказ "Круг", представляющий собою, соответственно, круг, повествование, замкнутое в кольцо; незаконченный роман, содержащий всего в "двух-трех словах" разгадку "сущности вещей" - Истину (Solus Rex); роман в виде комментариев к поэме ("Бледный огонь"); роман с главным героем, бунтующим против автора ("Пнин"); роман сразу с тремя повествователями - Набоковым, Ван Вином и Адой, сливающимися воедино ("Ада, или Страсть"); и наконец, роман с мутирующими персонажами и самой формой жизни ("Просвечивающиеся предметы"). А вы говорите - Павич...

"Последним его видением была добела раскаленная книга или коробка, становившаяся совершенно прозрачной и совершенно пустой. Вот это, как я считаю, и есть самое главное: не грубая мука телесной смерти, но ни с чем не сравнимая пронзительность мистического мыслительного маневра, потребного для перехода из одного бытия в другое".

Лично я считаю прозу ВВ как минимум четырехуровневой.

Уровень 1. Собственно действие истории - события, диалоги, описания обстановки (в общем, как и у всех, разве что лучше).

Уровень 2. Завуалированные миры № 2, 3 (и так до бесконечности), разветвляющиеся варианты тех же событий и судеб: попытка "создать представление о силуэте, изломанном отражением, об искажении в зеркале бытия, о сбившейся с пути жизни, о зловеще левеющем мире".

Уровень 3. Самоценная текстура произведения - сложнейшее переплетение (с одновременным набоковким искажением) литературных стилей, языков, цитат, каламбуров и аллюзий, смысловых комбинаций, сквозных тем; словом, игра с самой литературой, где скрытые детали текста выражены художественными приемами, распознать кои сможет лишь эрудит с терабайтами памяти: "Я это все так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну... что от автобиографии останется только пыль, - но такая пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо".
Уровень 4. И, естественно, мистический аспект. В каждый из своих миров ВВ вводит персональных бога и сатану. Первый предпочитает не вмешиваться, зато второй в обличье разноликих бесов - Куильти ("Лолита"), Горн ("Камера обскура"), Валентинов ("Защита Лужина") - перекраивает бытие героев, как ему заблагорассудится.

И опять-таки о вездесущих клонах. Набоков, сам являясь матрицей своих творений, во всякий текст вживлял авторскую матрицу - личного представителя, некую сущность тонкого мира, "антропоморфное божество", как он именовал ее. Таким образом ВВ удавалось непосредственно физически проникать в структуру произведения и управлять им не только извне, но и изнутри. Он клонировал как персонажей (несчастные зачастую и не подозревали об этом), так и свою персону, представая между строк романной жизни то Омиром Ван Балдиковым, то дамой по имени Вивиан Дамор-Блок, а то и просто "кем-то, кто в курсе всех этих дел". Нетрудно догадаться, что приведенные выше имена являются анаграммами Владимира Набокова. Впрочем, и вдумчивые читатели, и редкие сметливые персонажи все же иногда опознают эрзац и совлекают грим с автора - как, например, герой романа "Под знаком незаконнорожденных" с многозначительным именем, опять-таки, Круг, который теряет рассудок, "когда он внезапно воспринимает простую сущность вещей и осознает, но не может выразить в словах этого мира, что и он, и его сын, и жена, и все остальные суть просто мои капризы и проказы".

Как утверждает персонаж фильма "Семь": "Сейчас, чтобы тебя услышали, недостаточно сказать, надо ударить мордой об асфальт". Набоков - задолго до него - делал примерно то же, но посредством богатейшего инструментария мозга, когда препарировал живьем, точно исследуемых насекомых, своих яйцеголовых поклонников. Мастер играл и играет нами, словно шахматными фигурами. Зазевался - и ты уже на абсолютно иной неведомой клетке. Отношение ВВ к читателю (не говоря уж о персонажах, коих он изощреннейше пытал - как интеллектуально, так и натурально) было предельно жестким и жестоким.

Все это я подвожу к тому, что хай-тек в литературе родил именно ВВ, причем не то чтобы в родовых муках, а по-набоковски легко и непринужденно. Воды успешно отошли, и на свет явилась новая форма жизни - текст, играющий читателем и реальностью. Набоков открыл принципиально новый вид прозы, где в самой ее ткани существуют - причем в многоуровневом пространстве и времени, которые перетекают одно в другое, - как метафизический рассказчик, так и подобный ему воспринимающий, а персонажи - в том числе и мистического толка, - едва ли уверенные в собственном существовании, ощущают присутствие создавшей их силы и зачастую противостоят ей. Стандартному читателю попросту лень нырять в опасную глубь и выискивать подводные течения текста, однако читатель-лакомка, читатель-гурман получит ни с чем не сравнимое удовольствие, купаясь (а порой и затанывая) в драгоценной влаге, в живительных ключах набоковской прозы, пусть даже рискуя пропасть в омуте сверхмыслей беспощадно щедрого таланта.

В своих книгах мультиязычный Сирин-Nabokov безусловно был всевластным богом (если не дьяволом), чем подчеркнуто, в противовес тому же Толстому, кичился: "Искусство - божественная игра. Оно божественно, ибо именно оно приближает человека к Богу, делая из него истинно полноправного творца". ВВ не задумывался над тем, насколько сконструированный им условный персонаж имеет право чувствовать, скажем, реальную боль (а вопрос - в силу гениальности конструктора - любопытный), и насколько он (автор) имеет право ему (персонажу) эту боль причинять? А не задумывался он потому, что жизнь в его книгах была доведена до предельной искусственности: "Ничто земное не имеет реального смысла, бояться нечего и смерть - это всего лишь вопрос стиля, простой литературный прием, разрешение музыкальной темы". А после смерти герой "возвращается в лоно его создателя".

"Фабула романа зарождается в дождевой луже, яркой, словно прозрачный бульон. Круг наблюдает за ней из окна больницы, в которой умирает его жена. Продолговатая лужица, похожая формой на клетку, готовую разделиться... эта лужица невнятно намекает ему о моей с ним связи: она - прореха в его мире, ведущая в мир иной, полный нежности, красок и красоты".
Так Владимир Набоков незаметно, исподволь заставляет умолкнуть поднадоевшего автора сей статьи. Так история новых технологий в литературе возвращается на круги своя. Толстой, поглаживая окладистую бороду, молчит - угрюмо и чуточку обиженно.

P.S. Предоставим же и его маэстро Сирину:

"На другой день он умер, но перед тем пришел в себя, жаловался на мучения и потом сказал (в комнате было темно из-за спущенных штор): "Какие глупости. Конечно, ничего потом нет". Он вздохнул, прислушался к плеску и журчанию за окном и повторил необыкновенно отчетливо: "Ничего нет. Это так же ясно, как то, что идет дождь".

А между тем за окном играло на черепицах крыш весеннее солнце, небо было задумчиво и безоблачно, и верхняя квартирантка поливала цветы по краю своего балкона, и вода с журчанием стекала вниз".

Комментарии  Версия для печати   Рейтинг: